Хранители Нейвы: как живут старообрядческие деревни Свердловской области

В Верхотурском уезде, что врезается в тайгу между Невьянском и Алапаевском, ещё в начале XX века насчитывалось свыше двадцати тысяч старообрядцев — невьянские селения называли «раскольничьим гнездом» всей Пермской губернии. Через сто лет демографы называют другую цифру: по переписи 2020 года, старообрядцами себя назвали лишь полторы тысячи жителей Свердловской области — из 41 тысячи по России. Но цифры обманчивы: в сёлах по Нейве и в старообрядческих кварталах Невьянска и Екатеринбурга живут семьи, в которых двоеперстие, уставное пение и домашние молельни — не память, а ежедневная практика. ЭТНОИНФО разбирался, как устроен мир уральских староверов — и кто его хранит.

Земля, где бегуны жили под сень

Старообрядчество пришло на Урал в XVII веке вместе с переселенцами с Русского Севера — и нашло здесь идеальные условия: заводы Демидовых, требовавшие рук, и глухие лесные урочища, где не доставали ни власти, ни священники «никонианской» церкви. К XIX веку Невьянский край стал крупнейшим центром беспоповского согласия на Урале: часовенные, поморцы, федосеевцы, а на кержацких хуторах — радикальные бегуны, для которых вся «антихристова» власть, включая переписи, была скверной. Именно здесь, на Нейве, ходила знаменитая легенда о том, что на демидовской башне в Невьянске кто-то тайно дописал слово «собор» — «вместо церкви», как обвиняли ревнители — то есть место, где могли собираться староверцы без священника.

Устав здесь держался не на служителях, а на семейном укладе: читали вслух за столом, молились двоеперстно, пели по крюкам, носили косоворотки. Двоеперстная молитва и восьмиконечный крест — знаки, по которым старовера узнавали за версту. Уставное — знаменное — пение, одноголосное, по знаменным нотам, было не украшением службы, а самим богослужением: в старообрядческих приходах до сих пор не играют на инструментах, и орган, скрипка или бубен в храме немыслимы так же, как немыслимо нарушить пост в середу и пяток.

Что осталось сегодня

После советской атеистической политики, унификации деревни и ухода молодёжи в города, старообрядческий мир Урала сильно поредел — но не исчез. Действуют общины Русской православной старообрядческой церкви и Древлеправославной поморской церкви, есть приходы в Екатеринбурге, Нижнем Тагиле, Алапаевске, Верхотурье; действует и старообрядческое кладбище на Уралмаше. В Невьянске сохранились кварталы старинной застройки, а в сёлах по Нейве — усадьбы с «красными углами», где лампада не гаснет. По данным Всероссийской переписи 2020 года, русские в области составляют около 85% населения, но среди 700 тысяч человек, которые в графе «национальность» не назвали ничего, наверняка есть и потомки староверов — прямое наследие той самой традиции, где национальность значила меньше, чем вера и устав.

Православная церковь в лице РПЦ старается не разделять: в Екатеринбурге работает единоверческий приход — движение «бывших старообрядцев», перешедших в каноническое общение с Патриархатом с сохранением древних обрядов. Единоверие на Урале имеет глубокие корни — ещё в XIX веке уральские единоверческие приходы стали мостом между расколом и синодальной церковью. Но для потомков беспоповцев, у которых столетиями не было ни священника, ни пономаря, «переход» — всё равно что смена языка: можно перевести текст, но интонацию сохранить невозможно.

Кто хранит

В деревне Меховое Верхотурского уезда, на старообрядческом погосте, десятилетиями жил и служил наставник Тихон Небога — человек, о котором писали «Православная старообрядческая газета» и областные издания: он принимал исповедь, крестил детей и провожал стариков на погост по древнему чину. Носители такого уровня на счетах культовых объединений области можно пересчитать по пальцам.

Есть и другой тип хранителя — краевед. Александр Петров из Алапаевска, по данным облоно, десятилетиями собирает старообрядческие книги и архивы уральского раскола: полки его кабинета — сотни единиц, от рукописных крюков до купеческих писем. Похожие работы ведут краеведы в Невьянске и в Екатеринбурге, в том числе на кафедре УрФУ, где изучается старообрядчество Зауралья. О наиболее ярких сюжетах раскола — Невьянской башне, старообрядческих центрах Москвы и демидовских уроках — снимали документальные фильмы и издавали сборники.

Есть и третий тип — молодёжь, возвращающаяся. В Челябинске и Екатеринбурге при старообрядческих приходах работают воскресные школы, где дети учатся знаменному пению, чинам и крюковой грамоте. Дети приходят в общины иногда через интернет — ютуб-каналы старообрядческих приходов, где поют и учат, набрали десятки тысяч подписчиков; для общины это неожиданный источник возвращенцев, которых не ждали ни в 1990-е, ни в 2000-е.

Острый угол: последние носители

Проблема культурной памяти здесь острая, как ни в одном другом уральском сюжете. Если язык и ремесла можно восстановить по словарям и образцам, то устная традиция — манера пения, интонация чтения, бытовой устав — живёт только в людях. В сёлах по Нейве «хранителями» сегодня чаще всего называют бабушек, которые могут прошить уставное слово и спеть стихеру, — им под восемьдесят, а их немного. Местные краеведы говорят о «последнем поколении, которое помнит» — и о том, что записывать нужно уже сейчас.

Государственная программа сохранения нематериального этнокультурного наследия народов России, о которой агентство писало в материалах о Стратегии нацполитики, прямо называет старообрядчество одним из приоритетных направлений. На практике это означает: региональные дома культуры и библиотеки могут поддерживать экспедиции, издавать сборники песен, делать записи. Но главная институция всё-таки другая — община, которая живёт уставом, а не музеем.

Что это значит

Старообрядчество на Урале — редкий случай, когда этнокультурная традиция живёт не в архиве и не в фестивальном календаре, а в реальном быту. Пока в сёлах по Нейве звучит уставное пение, здесь сохраняется то, что не восстановишь по документам, — живая преемственность XVII века. Риск в том, что лет через десять вопрос будет стоять уже не «как живут староверческие деревни», а «как это было» — и потому краеведческая работа, оцифровка и запись носителей — не романтическое увлечение, а дело государственной важности.