Страна 277 языков: что происходит с языковым разнообразием России

Россия — одна из самых многоязычных стран мира. По данным Института языкознания РАН, 193 народа, живущие в стране, используют около 277 языков и диалектов; по другим подсчётам — до 295. Но за красивой цифрой скрывается тревожная динамика: по «Атласу исчезающих языков мира» ЮНЕСКО, в зоне риска в России находятся 136 языков, а последние сто лет страна потеряла 15 языков малочисленных народов — десять из них ушли только за последние 35 лет. Разбираемся, как устроено языковое разнообразие России, кого мы уже потеряли и что можно сделать для остальных.

Как устроено языковое разнообразие страны

Ключевая особенность российского многоязычия: языков больше, чем народов. У ряда этносов по два официально признанных языка — у марийцев луговой и горный, у мордвы эрзянский и мокшанский, у алтайцев — также два. По данным переписи 2021 года, самым распространённым родным языком остаётся русский (111,5 млн носителей), за ним следуют татарский (4,07 млн), чеченский (1,64 млн), башкирский (1,32 млн) и аварский (908 тыс.). Наиболее распространённые «иностранные» родные языки россиян — английский (5,07 млн владеющих) и немецкий (1,06 млн); в перечень родных языков по итогам последней переписи впервые вошёл и русский жестовый язык глухих.

В государственной системе образования используется 105 языков: 24 как язык обучения, 81 как учебный предмет. Программы по 76 родным языкам реализуются в 64 регионах страны. Активное двуязычие сильнее всего развито на Алтае, в Бурятии, Башкирии, Татарстане, Чувашии, Якутии и республиках Северного Кавказа.

Шкала ЮНЕСКО: от уязвимых к исчезнувшим

Атлас ЮНЕСКО, составленный по девяти критериям жизнеспособности, фиксирует по России: 19 языков — уязвимые, 40 — под угрозой исчезновения, 28 — в серьёзной опасности, 27 — на грани исчезновения, 14 — уже вымершие. На 12 языках коренных народов России говорят менее 100 человек, ещё на 11 — от 100 до 300.

В списке исчезнувших — айнский язык Сахалина и Курил, югский язык енисейских народов, убыхский язык Западного Кавказа. В критическом состоянии находятся алеутский, терско-саамский, ительменский; в серьёзной опасности — нивхский, чукотский, карельский. Из живых на грани небытия — юитский, керекский, югский: у каждого — менее десяти носителей; на языке азиатских эскимосов (юитов) в России смог бы заговорить, по данным переписи, лишь один человек. В марте 2021 года умерла последняя носительница алеутского языка на территории РФ.

Отдельные «дремлющие» языки хранятся в словарях и переводах, но не живут в обиходе: таков, например, уильтский на Сахалине или гинухский в высокогорном дагестанском селе Гинух.

Почему языки уходят

Механика утраты универсальна. Первый фактор — межпоколенческий разрыв: когда язык не передают детям, его судьба решается за одно-два поколения. Второй — урбанизация: носители переезжают в города, где взрослым чаще всего незачем и неговорить на родном. Третий — низкая речевая культура быта: язык сохраняется в песнях и обрядах, но исчезает из ежедневного общения. Институт языкознания РАН относит к исчезающим подавляющее большинство языков страны — около 90%; руководитель портала «Грамота.ру» Константин Деревянко оценивает долю осторожнее — более трети из 155 живых языков народов России.

Важная оговорка, которую делают лингвисты: ситуация в России — часть глобального тренда. По данным ЮНЕСКО, в зоне риска находятся минимум 43% из примерно шести тысяч языков мира.

Что делается: школа, закон, технологии

Ответ общества строится на нескольких уровнях. Институциональный — преподавание родных языков и обучение на них в национальных республиках, а также государственная национальная политика, где сохранение языков закреплено как приоритет. Технологический — электронные корпуса, словари, разговорники и цифровые архивы записей носителей: для языков с горсткой носителей запись речи становится фактически «второй жизнью» языка. Культурный — фестивали, диктанты, медиа на национальных языках, детские и молодёжные проекты, через которые язык возвращается в среду, где он может звучать не по принуждению, а из интереса.

Отдельное направление, набирающее вес, — экономика языка. Этнокультурный туризм — этнодеревни, этностойбища, семейные этноподворья — превращает знание родного языка и традиций в профессию: от стойбищ ханты и манси в Югре до ненецкого стойбища «Тыяха» на Таймыре и ительменских деревень на Камчатке. Исследователи подчёркивают: такие объекты работают, только если «на этностойбище должны работать именно те, кто знает эту культуру изнутри», — то есть носители языка становятся хранителями и рассказчиками.

Баланс интересов: риски «музеефикации»

У туризма есть и обратная сторона, о которой предупреждают сами коренные сообщества: опасение, что развитие этнотуризма может губительно сказаться на традиционном образе жизни, — туристы вмешиваются в промысловый уклад, конкурируют с местными жителями за ресурсы. Поэтому исследователи настаивают на модели, где контроль над туристским потоком остаётся у сообщества, а экспозиция создаётся в специально воссозданных местах, а не в живых стойбищах. Этнодеревня в этой логике — не замена живой традиции, а её витрина и щит одновременно.

Вместо вывода

Судьба каждого языка решается не в министерствах, а на кухне — там, где родители выбирают, на каком языке разговаривать с ребёнком. Государство, наука и индустрия могут лишь сделать этот выбор проще: дать школе ресурсы, медиа — площадку, экономику — стимул, а носителям — признание. Формула известна из истории: язык живёт, пока живёт общение. Всё остальное — формы поддержки этой жизни.