В Каспийске открывается ретроспективная выставка дагестанского художника Азиза Сулейманова

«Первая Галерея» г.Каспийска представляет ретроспективную выставку талантливого дагестанского художника Азиза Сулейманова.

В экспозицию включены живописные работы художника, написанные в разные годы – с 1995 по 2015г. Среди них особое место занимает дипломная работа «Пьеро и Арлекин», по сути определившая творческий стиль и путь автора. Много работ относится к 1999 году, многие рассыпаны по годам, но присутствует и группа работ (более 10), написанных уже в этом, 2015 году.

Так сложилось, что последняя выставка художника прошла в 1999 году, также организованная «Первой Галерей», и практически все последующие шестнадцать лет творчество Азиза не значилось в экспозициях музеев и галерей республики (за исключением нескольких «фондовых» работ). Так случилось… но он не переставал при этом писать свои замечательные картины. Лишь однажды, пару лет назад, благодаря усилиям его друга – художника Тимура Мусаева-Кагана удалось сделать небольшой показ работ в московской галерее.

Возможно это упущение всех нас, возможно художник пребывал в состоянии сомнения и уединения, но картины его не переставали радовать тех немногочисленных зрителей-знакомых, кому счастливилось их видеть в доме у художника.

И опять, благодаря нашим совместным усилиям – кураторов выставки  и художника, помощи его друзей и коллекционеров  искусства мы собрали и подготовили  ретроспективу Азиза. Эта ретроспектива хоть и не большая (55 работ), но очень важная – ведь выросло целое поколение людей – в.т.ч.  ценителей  и художников, не знающих художника Азиза Сулейманова. Эта ретроспектива важна самому художнику — ведь ему есть что сказать. Эта выставка нужна всем нам.

В экспозицию включены живописные работы художника, написанные в разные годы – с 1995 по 2015г. Среди них особое место занимает дипломная работа «Пьеро и Арлекин», по сути определившая творческий стиль и путь автора. Много работ относится к 1999 году, многие рассыпаны по годам, но присутствует и группа работ (более 10), написанных уже в этом, 2015 году. Этой выставкой мы знаменуем новое прочтение Азиза Сулейманова и надеемся на его активное участие во всех художественных процессах в дальнейшем.

«Первой галерей» подготовлен и издан полный каталог выставки. Текст в каталог – очень тонкий и точный, великолепно раскрывающий творчество А. Сулейманова написал Тимур Мусаев-Каган .

Кураторы проекта – Джамиля Дагирова и Мусаев-Каган Тимур

Выставка работает с 15 апреля по 31 мая 2015 г.

Волшебная шкатулка Азиза Сулейманова

Художник Азиз Сулейманов — мой старый друг, и за все более чем 20 лет нашего с ним знакомства я видел его очень разным. Но сейчас мне на ум приходит такая аналогия: Азиз — это удивительная коробочка с чудесами, труднооткрывающаяся, попадающая порой не в те руки и не в те ситуации, где бы ее чудесное содержимое могли бы оценить должным образом, но не теряющая от того особенного потенциала удивительности, присущего тому, что было заботливо и тщательно взращено и собрано.

Азиз Сулейманов получил серьезную художественную подготовку: отучился в художественной школе, Дагестанском художественном училище, на художественно-графическом факультете ДГПУ. Большое влияние на него оказали такие известные педагоги-художники как А.Б. Джетере и А.Б. Мусаев. Но пожалуй — и это очень важно — главную роль в становлении Азиза, как художника, да и личности, сыграло самообразование.
Оно было, безусловно, очень выборочным (что естественно и понятно, когда мы говорим о юноше тонкой душевной организации и широкого кругозора) но вовсе не однобоким. С другой стороны, отражало определенные социальные условия жизни в небольшой национальной республике с самобытным, ярким, но все-таки довольно ограниченным в формах проявления (и допущения) изобразительным искусством. 
И потому не странно, что импрессионисты — Сислей, Моне, Писсарро, Тулуз-Лотрек, и в особенности Дега, а так же Гоген, Пикассо, Матисс, Модильяни, а из отечественных — Левитан, Серов, Коровин, Кончаловский, Грабарь, Кустодиев, Штеренберг, Фальк — это именно те, от кого Азиз брал все что мог и хотел, складывая в свою копилку или коробочку, как мы решили называть это хранилище смыслов и образов. Брал именно от них — по какой-то странной прихоти. И в то же время игнорировал линию, которая самим своим началом уже находилась в плоскости будущего — начавшуюся от Сезанна, из кубизма и футуризма, нашедшую себе почву в дада и сюрреализме. Игнорировал конструктивизм, аналитическое искусство. Многое.

Неоднократно Азиз говорил мне, что не может заниматься беспредметной живописью. Говорил с такой горечью, словно бы это умение должно было дать ему пропуск в мир высших сфер современного искусства. Но тогда что же произошло с ним в конце 90-х — начале 2000-х годов? Что это за работы, в которых красочные поля, структурированные линией и фактурой, точками и штрихами соседствуют, наползают друг на друга и почти вступают в диалог на манер их дальних предков — людей, животных и цветов? Это что-то, ушедшее еще дальше от горячо любимого дореалистического Штеренберга — время большой и нескрываемой любви к творчеству нашего современника, петербургского художника Владимира Загорова (Толстого).

Увлечение творчеством Загорова безусловно не есть попытка художника найти тропу в мир беспредметный ради самого этого мира. Это нащупывание созвучия, это поиск близкой тональности. Загоров, с большим вкусом балансирующий между фовизмом, наивом и абстрактным экспрессионизмом, но при этом метафоричный и медитативный, пожалуй, не мог не оказать на Азиза определенного влияния (да и не только на него), но лишь оттого, что говорил понятным языком. Азиз воспринял его как заимствование и интегрировал в собственный, тем самым  обогатив его, расширив спектр путей для возможностей собственного развития.

По большому счету, Азиз Сулейманов — художник старой формации, традиционалист с широко открытыми глазами — всегда делал то, что им однажды было нащупано и усвоено. Он, безусловно развивается, но это тот тип развития, при котором художник чурается революций, оберегая созданное, так как понимает, что это созданное хорошо и ценно. Образы-кочевники, словно уставшие и заснувшие в одной работе, могут через несколько лет проснуться и задышать в новой. Или целые группы образов: укатившие на своей кибитке в туман осенних полей комедианты и их неизбежные говорящие собаки очнутся в другом времени и новой обстановке, играющими старую пьесу под другим названием. 
Этот мир созвучен миру Шагала: конечно за вычетом специфической этнографии, которой, как всякой слишком явной пространственно-временной доминанты Азиз старательно избегает. Здесь у него все так же чувственно и созерцательно, но чувственность эта скорей живописная, сопряженная с отношением к материалу — она встает как бы щитом между художником и тем миром в котором все так ранимы, ровно настолько, насколько раним сам автор, создавший его. Она, эта чувственность, ощущается даже и в беспредметном мире цветовых полей. Но в ней нет слез и паясничанья, юродского карнавала аутодафе. Живопись Азиза освобождена от этого; я мог бы сказать, что она в чем-то теряет, без этого нерва, готового в любой момент лопнуть, но она такая, какая есть. Она ценна не отсутствием раздражающего или будоражащего зрителя содержания, а наличием в ней Автора.

Даже в тех случаях, когда он пишет букеты. А делает Азиз это часто, и серьезность его при создании натюрморта обозначает отношение к живописи как таковой, но кроме того, подчеркивает, что для него «иерархия» образов — понятие весьма условное, и тюльпан равен Арлекину, яблоко — стогу сена, а бутылка абсента — ожившей кукле, преподнесенной в подарок наследнику престола. Азиз, кстати, был бы хорошим придворным живописцем, при том условии, что этот двор просвещенный и европейский, а монарх — эстет и сумасброд, эдакий Людвиг II Баварский — был бы художнику другом и покровителем.

Художественная практика Азиза Сулейманова заповедна и герметична. Она открыта миру очень узким устьем, сквозь которое просачиваются немногие и немногое. Коробочка чудес наполняется медленно, и к ней сложно подобрать ключ. Признаться, я в претензии к автору за это — но не потому, что мне страсть как хочется поковыряться в ней, а потому что знаю, сколько он умеет, на сколькое он способен. Он мог бы писать портреты как Хаим Сутин, обнаженку с натуры, как Кислинг, пейзажи — ничем не хуже Утрилло или Дюфи.  Наверное, при некоторой практике он стал бы лепить как Джакометти, а рисует он — я хорошо это знаю — великолепно, почти так же как любимый им Пикассо. Просто скромничает.
И все ответы на вопрос «А почему ты не…?» я пожалуй, без труда угадаю. После чего, вероятно, рассуждение перейдет в плоскость дискуссии о том, украшает ли скромность художника или нет, при том, что моя позиция заранее известна: нет, не украшает. А если точнее, она не столь продуктивна, как позиция противоположная. И дело здесь не в красоте или обаянии образа творца, который снискал себе успех и славу в ореоле экзистенциальных «забот». Мы просто живем во времени, когда роскошь утаивания таланта и способностей может быть слишком дорогой, если не недоступной.

Но а пока — коробочка, шкатулка, ларец. И это прекрасно, что Азиз наконец-то решился разомкнуть  его створки. Мир имеет свойство открываться навстречу открытому, а это значит, что и чудес в нем прирастет. Я на это искренне надеюсь.

Тимур Мусаев-Каган, художник, культуролог. 31.03.2015